Сергей
Васильевич
БЕЛЕЦКИЙ
04.12.2009
Откуда мы вышли
Археология Петербурга – тема, которая долгое время почти не звучала, ведь город считается молодым – дескать, что там раскапывать?
Об археологии XVIII и XIX веков вообще заговорили не так давно. А вместе с тем не только место злосчастной «стройки века» в устье реки Охты, но и вся городская территория – объект для серьезнейшей и важнейшей археологической работы.
Сергей Васильевич Белецкий, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института истории материальной культуры РАН, профессор кафедры музееведения Санкт-Петербургского государственного университета культуры и искусств, с детства знал, кем он хочет быть...
– Сергей Васильевич, дело вашей жизни вы определили, пойдя по стопам родителей?
– В восьмилетнем возрасте отец впервые взял меня с собой в Псков на раскопки. Возможность узнавать, как жили люди 300, 500, 600 лет назад, – это всегда было интересно и волнующе. Ведь каждый человек сам себе задает вопрос: «Откуда ты? Ты же не в вакууме. Ты не «пуп земли», до которого ничего не было и после которого ничего не будет»... Связь с прошлым, изучение древней жизни твоего народа, человечества вообще, необходимы для того, чтобы жить и развиваться сейчас.
– С именем вашего отца Василия Дмитриевича Белецкого связана, без преувеличения, героическая страница в истории возрождения древнего Пскова – спасение Довмонтова города. Ведь в те трудные годы, когда Псков фактически еще лежал в руинах, казалось, было не до археологических памятников, но ученые в прямом смысле слова остановили бульдозеры...
– В начале 1950-х годов еще не было закона, обязывавшего проводить охранные раскопки. Строители просто позволяли археологам провести раскопки перед началом работ, но всегда поджимали сроки – ведь возводились новые дома, предприятия, коммуникации, благоустройство.
Руководил Псковской экспедицией Эрмитажа замечательный археолог Григорий Павлович Гроздилов, мой отец был заместителем и возглавил экспедицию после его смерти. А с Довмонтовым городом, который сейчас является одним из самых известных в Европе археологических музеев под открытым небом, было так.
Уже в середине 1960-х годов половина Довмонтова города была музеефицирована. Подлинные фундаменты храмов оставлены под землей, а на поверхности современной кладкой выложены планы этих храмов. Дорожки повторяют древние дороги. Сейчас это археологический музей под открытым небом. А заслуги моего отца были высоко оценены псковичами – в 1995 году он стал почетным гражданином Пскова, получил удостоверение за номером один.
– Сейчас стали часто употреблять термин «музеефикация» в связи с событиями вокруг строительства Охта центра, но далеко не все понимают его значение и смысл...
– Да, стоит только послушать отдельных чиновников и специалистов по связям с общественностью... Они в один голос говорят о музеефикации находок, то есть о создании экспозиции из найденных предметов. А речь должна идти о музеефикации самих вновь открытых памятников, то есть рвов и бастионов, занимающих пространство более трех гектаров. Одно дело – выставить находки в витринах, а совсем другое – показать крепость целиком. Вместить Ниеншанц в пространство цокольного этажа нового здания невозможно в принципе.
Кроме того, нельзя рыть котлован под фундамент или закладывать сваи, каждая из которых в сечении имеет площадь около 30 кв. метров, а в глубину уходит на полсотни метров: такие фундаменты уничтожат памятники. Предлагаемая же заказчиками «частичная музеефикация» означает, что лишь небольшая часть крепости будет каким-то образом сохранена, а все остальное пойдет под ковш экскаватора.
Причем дело не только в том, чтобы «дать возможность все как следует раскопать, а потом начинать строить». Иногда вообще лучше оставить что-то нераскопанным – ради спасения памятника. Лет через 15 или даже через 50 нам на смену придут наши ученики, потом ученики учеников, у которых будут новые технические средства для исследования, в помощь им будут новые методики и научные достижения. Хотя сами инструменты нашей работы такие же, как и 50, и 100 лет назад, – лопаты, кисточки...
– Готовясь к этой встрече, мы обсуждали вопрос о тех упреках, которые сейчас часто звучат в адрес археологов: мол, вы уже там, в Ниеншанце, все, что можно, раскопали – теперь уходите, дайте строить. А ведь были и заявления, что памятников там нет, «только рвы»...
– Так рвы и валы – это и есть архитектурные объекты! Нужно понимать! Археологи изучают культурный слой, в процессе раскопок разрушая его. При этом выявляются памятники. Их-то и нужно сохранить! Археологический объект, по законодательству, с момента его выявления получает охранный статус. Перед 300-летним юбилеем Петербурга была принята такая норма на городском уровне – приказом КГИОП, еще до принятия федерального закона.
А что мы имеем на Охтинском мысу? Из открытых раскопками объектов культурного наследия ближе всего к современной поверхности залегают остатки бастионов и равелинов Ниеншанца. С внешней стороны бастионы окружены глубокими рвами, по дну которых открыты деревянные частоколы, а по склонам прослеживаются древние обкладки дерном. Часть рвов и бастионов еще не изучена. Крепость Ландскрона – это 1300-й год, Часть ее находится под насыпями бастионов Ниеншанца. Городок XIII века, существовавший до Ландскроны, практически еще не раскапывался Фортификациями всех этих поселений перекрыта часть неолитической стоянки.
– Значит, история этих мест отсчитывается не с 1703 года?
– Конечно. Огромная часть пространства Охтинского мыса археологически не изучена. Есть, кстати говоря, детальный план, составленный руководителем экспедиции Петром Сорокиным, на котором это все наглядно видно.
– Сергей Васильевич, вплоть до последних событий получалось, что в сознании большинства людей понятия «Петербург» и «археология» были никак не связаны? Охтинский мыс тема особая: там все-таки допетровский – шведский, новгородский период. Но ведь и позднейшие эпохи находятся в сфере внимания археологов?
– Процесс этот начался уже в 1950-е годы. Первые раскопки провел Александр Данилович Грач, отсчет мы ведем именно от этих исследований. Он копал в Таможенном переулке рядом с Кунсткамерой. Потом долгое время раскопки в Питере не проводились. Попытку возобновить археологические исследования в городе предпринял Борис Борисович Пиотровский. Он бился за то, чтобы при строительстве снесенных сейчас корпусов Петрозавода на Охтинском мысу археологам дали возможность провести исследования. Ему в достаточно грубой форме отказал сам Григорий Романов, первый секретарь Ленинградского обкома КПСС, после чего ББ (так за глаза называли Бориса Борисовича) с сердечным приступом был увезен «скорой» прямо из Смольного. Возможно, это апокриф, но так рассказывали эрмитажники.
Казалось, Петрозавод уничтожил все, что можно... Но, к счастью, это оказалось не так: выяснилось, что многое оказалось де-факто законсервировано именно под зданиями Петрозавода, хотя многое и уничтожено безвозвратно.
Затем покойный Глеб Сергеевич Лебедев пытался возобновить масштабные исследования – у него это не вышло. Только отдельные раскопки – Петропавловская крепость, Сампсониевский собор, Летний сад. В Летний сад я студентом ходил лопатой махать.
Новая попытка раскопок была при мэре Анатолии Собчаке. Мы в начале 1990-х годов с Глебом Лебедевым пытались запустить программу охраны петербургского культурного слоя, но бумаги не дошли. Видно, потерялись по дороге.
– Горожане помнят, что была создана Петербургская археологическая экспедиция. Петр Сорокин разработал программу создания археологической службы Петербурга, которой до сих пор так и нет. Составлен проект охранных зон. Эти зоны были включены в Генплан – зона петровского Петербурга, куда входят Заячий остров, а также Ниеншанц и Ниен (имеющие статус выявленного объекта)...
– Показательна история с Петропавловской крепостью, когда там стали делать благоустройство. Тогда Петр Сорокин тоже бегал по крепости и останавливал бульдозеры. Так спасен был культурный слой, который мог быть уничтожен в момент. Главной задачей было остановить работы– полтора года пришлось доказывать, что идет прямое нарушение закона. Когда нашли здание первого российского Сената, археологи решили: копать не будем, пусть лежит под землей, может, даже 100 лет.
– Вы включились в борьбу вокруг Охтинского мыса, а может быть, в вас сейчас говорит некий уже не петербургский, а местный патриотизм – ведь вы давно живете на Охте, которую называют «депрессивной»?
– Когда нашу коммуналку в здании Эрмитажного театра наконец-то расселили и мы переехали в 1970-е годы на Охту, там действительно было жутковато. Грязно, мрачно. Но на моих глазах район хорошел, разбивали парки, в прудах даже рыбу стали ловить. Сейчас здесь легко дышится, уютно, комфортно, зелено, никакой депрессивности. Но даже не в этом дело. Охтинский мыс – это уникальное с историко-культурной точки зрения место, это центр микрорегиона Приневье. Это место можно сравнить с Рюриковым городищем в Новгороде. При впадении Охты в Неву еще до Ниеншанца, и даже до Ландскроны, был маленький городок, следы которого скрыты под землей. Ну если мы такие великие патриоты, которыми любим себя изображать, то как можно уничтожить этот городок, где жили новгородцы, ижора, наши предки?
Я человек далекий от битв. Но после так называемой бульдозерной атаки, когда общественное напряжение усилилось, я стал интернет-блоггером: с подачи моих друзей пытаюсь рассказать широкой публике, что происходит, о том, что мы можем потерять. Это отнимает довольно много времени, и, когда закончится вся эта эпопея, я свой блог собираюсь закрыть. Но сейчас очень острый момент. С одной стороны, я не являюсь формально заинтересованной стороной, а с другой – все же специалист, который может просто объяснить людям, что происходит.
– Однако нам постоянно внушают, что город-музей – это плохо, что это отсутствие развития, что «в музее жить нельзя», предлагая взамен жить в «городе-офисе». Да и непонятно пока, что там можно сделать, на Охтинском мысу, – восстановить крепость, создать некий новодел? Или как в Довмонтовом городе – подлинные фундаменты под землей, а вверху макеты в натуральную величину?
– В любом случае главное спасти археологические памятники. В этом месте вообще ничего строить нельзя! А «Газпром» мог бы остаться в благодарной памяти петербуржцев как раз тем, что им были профинансированы работы археологов, снесены корпуса Петрозавода, под которыми были скрыты эти объекты. Этот нерукотворный памятник «Газпрому» был бы лучше всякой башни.
А в том, что Петербург город-музей, нет ничего плохого. Музей ведь – это очень живой организм вопреки представлению, которое нам пытаются навязывать. И такой город-музей – это место, где его жители чувствуют себя уверенными наследниками своих предков, что не мешает его развивать и делать свою жизнь комфортной и качественной. Не говоря уже о практической пользе туризма.
Ситуация сейчас тревожная. Археологические раскопки в пространстве, отведенном под строительство, прекратились еще в сентябре. Под стройплощадку ушло все пространство, которое требует их проведения. При этом половина фортификаций крепости Ниеншанц пока не изучена. А там ведь есть еще более древние объекты...
Согласно утвержденному в августе плану КГИОП, часть территории мыса вообще выведена из-под охраны. Притом что, как мы уже говорили, федеральным законом предусматривается: с момента выявления археологический памятник автоматически получает охранный статус, который не может быть отменен произвольно.
Подготовила Светлана ГАВРИЛИНА
ФОТО Александра ДРОЗДОВА
|
