– Насколько работа над ролью Ксении была сложна для вас и как роль и ваше ощущение себя в ней меняются от спектакля к спектаклю с течением времени?
– Была очень сложна – это точно. Сложна и сейчас. И думаю, будет сложна и далее... «Ксения» трудна – и прекрасна! – моей полной самоотдачей и своей внутренней философией. Такие роли воспитывают меня как личность. Роль, конечно, меняется, но суть остается. Но не только «Ксения», а всякая моя роль живет и движется, как и я сама. Я это чувствую.
– А номинация на «Золотой софит» для вас важна?
– Важна любая премия, но еще важнее, чтобы суждение было объективным! То, что меня отметили, приятно. Я думаю, что работы коллег, номинированных сейчас и ранее, действительно заслуживают большого внимания. Те спектакли, которые я видела с ними, запомнились. Они работают захватывающе, мастерски. У меня это вызывает большое уважение.
– Как вы думаете, зачем сейчас люди ходят в театр? Особенно те, кто смотрит спектакли не чаще, чем раз в полгода?
– Кто-то даже реже ходит. Но что-то их туда ведет... Одни идут за эмоциями, другие за зрелищем. Те мои знакомые, которые не имеют прямого отношения к театру, идут посмотреть «на Янку».
– А те зрители, которые вас не знают?
– Возможно, они просто хотят понять, как переживали личные драмы люди других эпох, другого времени. Хотят получить ответы на какие-то свои вопросы. Я видела, что некоторые зрители специально наряжаются, фотографируются в антракте в фойе, «отметиться» хотят как-то. Про таких я и решила, увидев их однажды, что они раз в полгода ходят в театр. Полагаю, для них это своего рода светское мероприятие. Им не важно, какой спектакль идет – они должны будто бы показать себя, наверное. Обозначить таким образом свой кругозор, доход, статус. Но неужели человек пойдет в театр просто «не за чем»? Вряд ли. Может, кто-то и идет туда, как в магазин или как на тусовку, но главное, чтобы вышел он со спектакля иным.
– Создателям спектакля важно что-то донести со сцены и заинтересованным зрителям, и тем, для кого это «выход в свет»?
– Конечно! И тем, кто выходит в свет, и вообще всем. Я не подразделяю людей, сидящих в зрительских рядах. А если я, как актриса, заинтересована, то уже выхожу на сцену не просто так. Я надеюсь и верю, что хоть один спектакль не оставит зрителя равнодушным. Но если выйду хоть раз просто так – прощай, профессия, прощай, я! Просветительская функция театра очень важна и нужна. Спектакли на любого зрителя как-то воздействуют. При этом кого-то тронет драма, кого-то комедия. То есть воодушевиться можно и серьезными вещами, и развлекательными.
– Почему-то сегодня почти не появляется хороших комедий...
– Я жду комедию. Необязательно классическую, лучше про нас – то есть «про сейчас». Но теперь такие депрессивные современные пьесы пошли, мрачные. А я не хочу мрака. Мне кажется, все вокруг и так нагнетает обстановку. И дело не в кризисе. Я говорю о депрессии, глядя на положение простых людей, существующих на доход ниже прожиточного минимума. Почему не появляется комедий? Может, наша маленькая «эпоха пепси» изнутри черна и не несет ощущения достойного будущего?
– О чем может быть комедия сейчас? О служебном романе?
– Да о чем угодно. Это решать писателю. Я обожаю Федора Сологуба и не понимаю, почему его не ставят. Он меня покорил, когда я в первый раз прочитала его пьесы, учась в академии, и для меня он до сих пор на первом месте из всех авторов.
– Андрей Прикотенко поставил в «Балтийском доме» «Тартюфа». Он уверен, что зрители сегодня хотят посмеяться в театре. Пьеса классическая. Но чем объяснить, что сегодня драматурги не пишут ничего смешного про жизнь современных «простых людей»?
– Не знаю. Получается, что жизнь такая.
– Страшная?
– Да. Но люди научились быть сильными, смеяться, когда хочется плакать. Им плохо, а они говорят: «Ну и ладно!», да еще и посмеются над своим положением.
– И на войне люди смеялись – видимо, чтобы с ума не сойти...
– Не знаю, как это даже можно сейчас представить. Если я одна, я дам себе волю, буду бояться, расстраиваться. А если я не одна, то я не вправе эмоционально распускаться. И так всем вокруг трудно. За это я уважаю тех людей, которые не вываливают проблемы друг на дружку, а как-то достойно держатся. Комедия нужна не для того, чтобы «дурно веселить», а для того, чтобы как-то отвлечь. Но увести не в бесшабашное веселье, а во что-то светлое, чистое, простое...
– О светлом и простом: вам приходилось участвовать в благотворительных концертах? Например, выступать в хосписах перед смертельно больными людьми?
– Нет. Но я готова попробовать. Понимаю, что это тяжело, даже жутко. Играть перед публикой, которая иногда даже не в силах улыбнуться, – это особое дело. Но и большой организационный момент. Тут одной мной и моим желанием концерт «не устроится».
– А что вам самой интересно смотреть сегодня в театре? Куда вы ходите?
– Хожу в «Балтийский дом», в Театр им. Ленсовета, в Театр на Васильевском, в «Приют Комедианта»: туда, где работают мои коллеги, ребята, с которыми мы учились, – Ксения Митрофанова, Андрей Корионов, Роман Кочержевский... Я стараюсь на спектакли своих друзей и однокашников ходить.
– Но не на определенный материал, не на конкретного режиссера? Вы же не «простой зритель», у вас должен быть особый профессиональный интерес.
– Я стараюсь абстрагироваться. Если чем-то спектакль «затянул», то меня уже не оттянут.
– Часто в последнее время «затягивало»?
– Нет, не часто. Раз в году примерно. И уж тогда это такое откровение... Это ужасно, что так редко. Раньше было чаще. Когда мы учились в Театральной академии, мы смотрели много спектаклей, и затягивало нас куда больше. Лет пять назад был спектакль, который меня поразил, – студенческая работа «Жизнь – башмачок непарный». Он совершенно пронзительный. Я говорить не могла после него. Помню, что брела к метро и никак не могла прийти в себя.
– Да, это, пожалуй, самое лучшее и сильное театральное впечатление – когда не то что говорить, а даже хлопать не можешь... Но так бывает очень редко. В чем дело – в режиссерах, в зрителях?
– Нет, не в зрителях точно. Никогда нельзя винить зрителя. Он пришел в театр – в чем он виноват? Мне кажется, дело в режиссерах. Режиссер видит артистов, он знает, кто из них что и как может сыграть. Главное, чтобы он этим болел, чтобы мог и хотел работать. Чтобы это был настоящий процесс. Тогда должен родиться спектакль, у которого получится меня и других увлечь. Если режиссер может «заразить» артистов, получится ансамбль. Такое редкое понятие сегодня, а я считаю, что это самое важное – даже ансамбль из двух-трех человек, я уж не говорю про двадцать – тридцать.
– Что между ними должно происходить – что-то особенное?
– Артисты должны на сцене не текст говорить, а разговаривать. Но и слушать – тоже. Если они слышат и видят друг друга, то они уже обмениваются энергетикой и зрителю ее отдают. И пусть со зрителем происходит разное в зале: и хохотать ему надо, и плакать. Я верю, что на такой спектакль любой человек пойдет независимо от уровня образования или достатка.
ФОТО Александра ДРОЗДОВА
