Связать свою жизнь с театром Ульяна решила не случайно. В детстве занималась в музыкальной школе по классу скрипки, пела в хоре, играла в Театре юношеского творчества.
Приходили Уле в голову мысли и о режиссуре. Но она рассудила, что после школы становиться режиссером рановато. Ведь здесь желателен какой-никакой, но личный жизненный опыт. Поэтому логично начать с актерства, тем более что режиссерское образование в качестве второго высшего – единственное, которое в нашей стране сегодня можно получить бесплатно.
В Москву Ульяна ездила на туры во все творческие вузы подряд – от самых статусных до малоизвестных коммерческих. Подготовила, как положено, стихотворения, басни, отрывки из прозы, песни. Позанималась с педагогом, который славен тем, что готовил к поступлению многих актеров, уже успевших чего-то добиться в профессии.
В Москве Ульяна начала с Щепкинского театрального училища. На бюджетное отделение набор шел в мастерскую Б. И., на платное – к В. Б.
У Б. И. Уле было очень страшно. Она даже пожалела, что не съездила на разминку – пробное поступление – в прошлом году, как делают многие десятиклассники. Во время прослушивания почти ничего не чувствовала и не соображала. Но к ней отнеслись снисходительно: в Щепке любят маленьких (и по возрасту, и по росту).
К В. Б. Уля явилась прямо с поезда и с высокой температурой: не то простудилась, не то переволновалась. Знаменитый артист был внимателен. Предлагал пересказать отрывки своими словами. Пытался всячески раскрепостить: «Возьми яблоко, грызи его и читай дальше». Разрешал абитуриентам прямо во время прослушивания отвечать на некстати зазвонивший мобильный телефон...
* * *
Следующим был Театральный институт им. Б. Щукина, где курс набирал А. Г. Уля считает его потрясающим актером и человеком, сходит по нему с ума и очень хотела бы у него учиться. Пришла одной из первых, оказалась в первой десятке, но мастера все не было. Уля прождала до конца дня, пропуская всех своих товарищей, – и дождалась.
А. Г. отнесся к Уле с душой: сказал, что у нее хорошо, что не очень, что можно улучшить. Надавал массу дельных советов. Например, перестать видеть себя исключительно героиней и не бояться быть смешной. «Вы, – заметил А. Г., – скорее, острохарактерная актриса, вам ближе эксцентрика...»
На третьем туре Улю «отсеяли».
* * *
Дальше был ВГИК, мастерская В. Г. Абитуриенты приходили к одиннадцати часам и оказывались во второй-третьей сотне в списке желающих пройти первый тур. (В этом году в московских творческих вузах успевали прослушать человек по 300 – 400 с утра до вечера, а записывалась почти тысяча. – Прим. ред.) Уля провела там целый день, но ни педагогов, ни вообще никого из взрослых так и не дождалась – прослушивание отдали на откуп студентам-практикантам старших курсов. Они выглядели незаинтересованными, это было ужасно обидно. Зато Уля познакомилась и подружилась с ребятами, которые снимаются в популярных телесериалах...
* * *
В Школу-студию МХАТ набирали Г. А. и Н. Е., сын известного актера. Они улыбались, а сын актера начал смеяться, едва увидел Ульяну. Обстановка была спокойная, Уля совсем не нервничала. Только приехать пришлось к восьми утра, и было не по себе от величины и пафоса Московского художественного театра. Абитуриенты не смели громко разговаривать – лишь шептались и тихонько хихикали...
* * *
По наблюдениям Ульяны, самое интересное – это именно абитуриенты. Многие ходят на туры просто потусоваться. Не попал на следующий тур, но все равно явился – ради общения. Сидят вдоль всего Камергерского переулка сотни подростков, на каждом углу гитара, кто-то играет, кто-то поет. Все ведут себя как старые знакомые. А студенты воображают. В Щепке, например, играют перед входом в мячик, нарочно целятся в толпу поступающих, преувеличенно вежливо извиняются. В РАТИ-ГИТИСе студенты показывают на абитуриентов пальцами, вслух обсуждают. А мечтающие поступить выглядят, как зверьки в зоопарке, стоя за решеткой, огораживающей здание академии, словно в клетке...
* * *
В какой-то момент Уля совершенно случайно чуть не поступила на режиссуру. Пошла поддержать старшего товарища, москвича. Явилась в странном виде: бесформенной кофте, драных джинсах и, естественно, без экспликации (режиссерской разработки замысла будущего спектакля, написанной в произвольной форме. – Прим. ред.). А вокруг девушки взрослые, серьезные, все как на подбор в платьях. С Ульяной поговорили и вдруг пропустили на следующий тур. Она чуть в обморок от удивления не упала. Обещала экспликацию принести. Но в назначенный день ее не было в Москве – она сдавала экзамены в школе. Теперь жалеет, конечно, но утешается мыслью о том, что рано ей все-таки режиссером становиться...
* * *
Самое страшное, считает Уля, – на конкурсе слетать, то есть не пройти последний тур. Это когда остается после всех туров, скажем, 38 человек, а взять на курс должны всего 25. То есть до победы и поступления остается буквально чуть-чуть, а ты не проходишь...
Уля была в момент зачисления во МХАТе. Там такой крик стоял! Вопли до небес. Полный неадекват. Скакать начинают от радости. А рядом толпа людей, которых не приняли, сидят живым ковром прямо на асфальте и рыдают в голос. Слететь с конкурса в самом МХАТе – это слишком серьезно. Мальчикам особенно: им грозит армия. А девочкам легче – через год еще раз можно попытать счастья...
* * *
Уля вернулась в Петербург, хотя по складу характера ей очень хотелось остаться, учиться, работать и жить в Москве. Ей нравится, что «Москва слезам не верит». Ей необходимы условия борьбы. Настаивать, убеждать, ждать, предлагать, добиваться, пихаться локтями – все это Ульяне нужно, потому что это, считает она, мобилизует. В Петербурге, как ей казалось, должно быть спокойнее и проще: все родное, понятное, люди вежливые, доброжелательные. Только обратишься – сами все расскажут, объяснят...
* * *
Пришла на курс к С. С. в Театральную академию и удивилась. С. С. был агрессивен. Почти всех сразу «срезал». Говорил абитуриентам, что они все читают отвратительно, что они никто и ничто и чтобы в актерскую профессию не совались...
* * *
Показывалась и на эстрадное отделение к В. М. И это, наверное, ее самое приятное воспоминание. Так тепло и спокойно, как В. М., не относился к ней во время вступительных испытаний никто. Он шутил, поддразнивал, выходил с каждым на контакт, просил абитуриентов улыбаться, а не хмуриться, подбадривал, все время твердил, что все хорошо, что никто никого убивать не собирается. В. М. показалось, что у Ульяны слишком детский репертуар, который не годится для эстрады. Попросил ее «уйти в сферу боли». Уля начала читать Ахматову, сбилась, сделала от волнения шаг вперед. И вдруг расплакалась. В итоге, шагая, дошла до стола, за которым комиссия сидит. Уже взахлеб рыдая, с трудом договорила текст. В. М. вскочил, обнял ее, погладил по голове, но на курс не взял. Она ему по типажу не подошла...
* * *
Под финал Уля пошла к Б. У. в школу-студию при одном знаменитом театре, играть в котором давно мечтала. Комиссия ее разочаровала: ругались на всех, лица делали такие, будто их вот-вот стошнит. Уля, как назло, была одета вызывающе: в узкие брюки морковного цвета. Комиссия спросила: «Ты, что, из Туниса приехала?». «Нет». – «Кто привез штаны?» – «Мама, из Индии». – «У тебя мама – индейка?» – «Нет, не «индейка». – «А, у тебя папа – индейка?» – «И папа – не «индейка». – «Ну ладно, дитя индейки, давай спой нам что-нибудь». Уля спела, ее раскритиковали, она принялась спорить, а просьба исполнить что-нибудь из финала конкурса «Евровидение» показалась ей оскорбительной. И она решила, что ее здесь не понимают и не дают раскрыться. Она любит и ценит Марселя Марсо и Аркадия Райкина, а ей ставят в пример звездочек-однодневок...
* * *
В итоге Уля выдохлась так, что у нее «отключило просто все». Она ничего не могла делать. Ей никого не хотелось видеть. Сил не было ни на что. Ей кто-то звонил, спрашивал, как дела. Она отвечала: «Нормально» или «Никак». Ходила, как зомби. Что-то ела, если не забывала об этом. Сутками спала. Вела жизнь овоща...
* * *
Удивительно, но в своей неудаче (ведь в итоге так никуда и не поступила) Уля видит исключительно положительные стороны. На следующий год, считает она, будет гораздо проще. В этот раз поступление совпало с окончанием школы. Экзамены наслаивались один на другой. Готовиться приходилось в поездах между Москвой и Петербургом (прослушивания в творческие вузы начинаются в апреле). Самым сложным было думать о синусах и косинусах, когда в голове – Ахматова...
* * *
Теперь Ульяна собирается устроиться официанткой в клуб. А может, и в театр осветителем (в ТЮТе юные актеры получили разные дополнительные театральные профессии). А может, и со съемками получится: недавно Уля ходила на кастинг, понравилась, и в съемочной группе ее просили «не пропадать». Итак, целый год работать – и очень много читать. Делать то, что давно или никогда в жизни не делала. Навыки игры на скрипке восстановить, всерьез заняться вокалом, речью, танцем. Освоить, например, хип-хоп – давно хотелось, но «ноги не доходили». В каком-то смысле, резюмирует Уля, она рада, что не поступила. У нее впервые появилось время для раздумий и самосовершенствования...
РИСУНОК Виктора БОГОРАДА
