Чтобы мюзикл, возникший в российском театральном контексте, вдруг оказался вещицей с истинно европейским шармом – это неожиданность. Приятная, разумеется. История любви и разлуки юной галантерейщицы Женевьевы и молодого рабочего Ги давно многим известна, к тому же слишком проста и наивна, чтобы пытаться выжать из нее какой-то модерновый подтекст, а уж тем более найти в ней сегодня нечто будоражащее.
Он и она влюблены и счастливы, она не дождалась его из армии, оба оказались в браке с другими, родили детей, затем странно встретились и вновь разошлись... Казалось бы – доставай носовой платок или корчи скептическую физиономию. Режиссер Василий Бархатов, сам еще очень молодой человек, но уже цепкий профессионал, тут поступил мудро. Он оставил все как есть: партитуру, сплошь состоящую из хитов, и бесхитростную, чистую и прозрачную, как слеза, сюжетную линию.
Актеры, прошедшие кастинг и специальные мастер-классы, весь текст пропевают буквально. Должно было бы звучать непривычно, но все слова различимы, напрягать слух не приходится вовсе. И очень душевно играет оркестр под управлением Всеволода Полонского (к слову, он учился и работал во Франции, так что атмосфера ему близка).
На авансцене сложены пирамидкой покрышки и красуется кузов ретроавтомобиля «Ситроен» лазурно-синего цвета. В тон ему – яркие комбинезоны автомехаников. А в остальных костюмах от Марии Даниловой, одного из самых известных театральных художников России, – все очарование и сдержанное кокетство 60-х годов прошлого века.
Художник по свету Дамир Исмагилов, в чьем послужном списке ведущие театры Москвы, Петербурга, Новосибирска и порядка четырехсот спектаклей, раскрасил все сочными красками и придумал замечательное – нежное и строгое одновременно – черно-белое решение любовной (и самой лирической) сцены Женевьевы и Ги. За счет игры света и тени двое вполне земных влюбленных вдруг превращаются на сцене в эфемерные графичные фигуры, а их волнение передается рассеянными жестами: медленно избавляясь от одежды, актеры нарочно «промахиваются» мимо силуэта венской вешалки.
Для сценографии Зиновия Марголина – одаренного художника, сотрудничающего с Гергиевым и Эйфманом, много и нестандартно работающего в Москве и Петербурге, – более всего подходят слова «уникальность», «смелость» и «магнетизм». Никто еще не использовал в спектаклях вертикально вращающиеся круги – зато зритель давно привык видеть театральный круг, на котором декорации перемещаются в горизонтальной плоскости. В мюзикле же словно крутятся огромные зонтики, почти мгновенно меняющие картины. Выглядит это как вид сверху на людей, укрывшихся от дождя (а струи воды то и дело стекают по стеклам витрин и окон), и напоминает чудесный калейдоскоп, в котором перекаты камешков и стеклышек складываются в прихотливые узоры. Раз! – и двери «уехали» под потолок, туда же сместились разномастные окошки, дающие возможность следить за сценой «на втором этаже». Два! – и в сцене прощания главных героев на вокзале круги превращаются в символические колеса поезда. Таким ловким образом постановщики справились с трудностями перевода киноверсии в сценическую (в фильмах ритм задает, как известно, искусство монтажа), они сумели свободно разместить на театральных подмостках и пространство магазина зонтиков, и кафе, и улицу, и две квартиры, и перрон, и станцию техобслуживания, и бензозаправку.
С точки зрения драматического произведения «Шербурские зонтики» не впечатляют: актеры не играют – наигрывают, и спектакль воспринимается в целом, комплексно, как некий объект. Но никогда прежде мне не доводилось видеть подобного единодушия в зрительных рядах: все, как один, сидят с просветленными лицами. При этом Бархатов, кажется, нутром чует, когда хорошо бы сбить накал страстей и нажать на специальные тайные «кнопки», чтобы публику не лихорадило. На поддержание «нормальной температуры» ему потребовались самоирония (но ура, в хохму мюзикл не скатывается) и толика здорового цинизма (чтобы не уйти в «серь-ез», который в данном жанре в больших дозах неуместен).
Сам месье Легран почтил рус-скую премьеру своим присутствием. Во время действия понять его реакцию было нелегко: маэстро уже в том возрасте и в том статусе, когда подобает сохранять невозмутимость и выражать лицом лишь вежливое внимание. Но во время поклонов знаменитый композитор взволнованно крикнул «Браво!» и устремился на сцену, чтобы лично поблагодарить артистов, музыкантов, постановщиков и публику.
