– Насколько серьезно вы относитесь к работе над мюзиклом с детским музыкальным театром?
– Когда раздался звонок и Ирина Брондз (художественный руководитель театра «Карамболь». – Прим. ред.) сказала: «Вас беспокоят из детского театра», первая мысль была: моя карьера закончилась, едва начавшись... Но потом я расслышал слово «Карамболь» и согласился. Я услышал суть разговора, а не только название.
– Вы видели их спектакли?
– Нет, ни одного. Хочу, конечно, посмотреть, просто пока не успел. Но я навел справки и узнал об этом театре много хорошего. А уж когда постановочную команду предложили собирать мне, я окончательно понял, что это меня устраивает. Сценограф Зиновий Марголин, художник по костюмам Мария Данилова, художник по свету Дамир Исмагилов – это те же люди, с которыми я уже работал, например над оперой «Братья Карамазовы» в Мариинском театре.
– В наши дни становится нормой доверять постановщику?
– А как же иначе?
– Ну, в репертуарном театре практикуют назначения.
– Я с этим не сталкивался. Как можно работать с художником, которого ты в первый раз видишь? Раньше, когда не было авторского театра, действительно практиковали другой подход. Все работали отдельно, потом встречались, и художник говорил режиссеру: вот тебе декорации, давай, обживай их, милок... Сделать нормальный спектакль таким образом сложно. Но, правда, есть такие имена, как Олег Шейнцис – главный художник Ленкома, работавший и в Европе. Он делал такие декорации, в которых уже была режиссура. В этом, мне кажется, была большая доля успеха ленкомовских хитов.
– А как вы искали исполнителей для «Шербурских зонтиков»?
– Проводился четырехдневный кастинг. Разные люди приходили, не только актеры. Некоторые были абсолютными «городскими сумасшедшими», с гармошками и прочими подручными инструментами. Это выглядело, как в телешоу «Минута славы». И я был вынужден на них смотреть. Тыкал пальцем, выбирая, кого мне надо, а кого не надо: времени было мало, и я просил кандидатов группами выходить показываться. Я не хотел бы оказаться в контексте подобного кастинга еще раз – очень неловко кому-то отказывать.
– Как вы относитесь к жанру мюзикла на российской почве?
– Никак не отношусь. Мне не интересно этим заниматься абсолютно. Это несерьезно. Но в «Шербурских зонтиках» мне нравится сама история, словно сглаженная до глянца, заретушированная. Плюс джазовая импровизация, мелодии Леграна, на которые положен русский текст... «Что ты взял бутерброд? Положи бутерброд! Нечего есть на бегу!» То есть это такая бытовая история. И в контексте мрачной современной «чернухи» в театре очень искренняя. Мне иногда даже странно: зачем, думаю, «Карамболь» за нее взялся? Это же история без второго плана и даже без первого – она вообще без планов. Простая, предсказуемая, вся на просвет. Как древнегреческая литература.
– А наши мамы смотрели и плакали...
– Моя мама девять раз ходила на этот кинофильм, и я отчасти решился на эту постановку, чтобы сделать ей приятное, угодить. Кроме того, у меня было большое желание перенести этот киномюзикл на театральную сцену, потому что этого еще никто не делал.
– Ни в России, ни в мире?
– Нигде. Считается, что это первая в мире сценическая версия. Либо я не нашел следов остальных.
– Сколько репетировали?
– Всю весну, четыре месяца с небольшими перерывами. Я же стараюсь все максимально точно выверить. Кто-то говорит, что в моих «Братьях Карамазовых» «нет режиссуры». Кажется, что все случайно, настолько естественно двигаются актеры, а ведь я тщательно отрабатываю движения, «обживание» комнаты, по-особому жесты выстраиваю, мелочи, из которых собирается окружающая жизнь. Мистификация чтобы была, мозаика. Помогают нестандартные декорации этого спектакля – вращающиеся в вертикальной плоскости круги. Как калейдоскоп: картинка смещается, и бытовые вещи начинают «играть» совершенно по-другому при смене мизансцен.
– И становится метафорично?
– Это не прямые метафоры, которые были придуманы очень давно в немецком театре. Или у Някрошюса, который безумно органичен в этом своем сценическом языке, где символ на символе. Но это его язык, ему нельзя подражать и слепо следовать, его не нужно копировать. Это бессмысленно: Някрошюс не может «размножаться»: он один, и должен быть один, и он замечателен сам по себе. Поэтому мне не хочется чужие находки использовать. К тому же «Шербурские зонтики» – это искренняя, простая история, без выдрючивания.
– Как вы думаете, на мюзикл пойдет особенная публика?
– Я делаю вид, что не просчитываю целевую аудиторию, чтобы не думать, что я под кого-то подстраиваюсь... Если говорить про следующую мою премьеру, то это будут «Разбойники» Шиллера в Московском драматическом театре им. А. С. Пушкина. И если сопоставить эти спектакли, то можно подумать, что «Зонтики» поставил трепетный, романтичный, трогательный, но не очень одаренный юноша, а «Разбойников» сделал бывалый, циничный, кровожадный маньяк-убийца, «повернутый» Интернет-извращенец.
– Вы же вроде бы только что признались в нелюбви к «чернухе».
– Смотря что называть «чернухой». Агрессия современного театра обусловлена окружающим миром: это нужный сегодня язык. «Новую драму» часто сравнивают с музыкой, которая тоже стала более жесткой. Все вокруг становится жестче, потому что люди более закрытые, и нужно брать уже таранное орудие, чтобы пробивать зрителей, не желающих открыться искусству.
– Главная претензия противников «новой драмы» – дескать, зачем нам показывать в театре изнанку жизни, дрянь и грязь, мол, разве не должен театр нести прекрасное в массы?
– Такие нападки предсказуемы. Проблема русского театра, мне кажется, в том, что он оторван от реальности и не существует в контексте современности. Русский театр всегда нес декоративную функцию, а теперь превращается в некое развлечение. А взять хотя бы пьесу британского драматурга Кэрил Черчилл «Семь еврейских детей». Гениальное, я считаю, произведение. Идет всего пятнадцать минут. На сцене стоит четырнадцать актеров: родители, семь семейных пар, пока их дети спят, обсуждают, что говорить и что не говорить ребенку про палестино-израильский конфликт. После премьеры в лондонском театре Royal Court разразился мировой скандал, автора обвинили в антисемитизме и пособничестве терроризму... Но для европейского театра это нормально. А у нас так не умеют, любое наше нестандартное театральное событие – это как бы пошло, вульгарно...
– Ну почему же? Весной в Петербурге на базе Театра им. Ленсовета работала молодежная режиссерская лаборатория, где показали много любопытных и достойных эскизов спектаклей по проблемным современным пьесам. Прошла скандальная премьера спектакля «Лето, которого мы не видели вовсе» в театре «Приют Комедианта».
– Но все-таки у нас существует проблема заскорузлости театра – и она не зависит от некоторых взрослых, даже пожилых, режиссеров, которые не дают театру развиваться.
– Еще как зависит. Большинством театров руководят «монстры» пенсионного и предпенсионного возраста.
– Знаете, эти «монстры» бывают и очень молодыми: ограниченные, пошлые дураки – моложе меня, но мыслят косно. Откуда это берется – непонятно. Но вот вам, пожалуйста, еще пример: театральный художник Зиновий Марголин, который сотрудничает с МХТ, с Мариинкой, с БДТ, с Борисом Эйфманом, работал над мюзиклом «Норд-Ост». Он в два раза меня старше, но в профессии фору даст любому молодому человеку.
– Значит, дело не в возрасте?
– Дело во врожденном таланте, во вкусе. Вкус сейчас становится синонимом таланта. Хороший вкус – это чувство меры, формы, прекрасного, не говоря уже о чувстве юмора.
– Без юмора и самоиронии сегодня в искусстве никуда.
– Шутить пытаются все, но получается почему-то сплошная программа «Кривое зеркало» или «Аншлаг». Непонятно, то ли публика такая, то ли время... Мне претят не очень талантливые и не очень умные люди в искусстве, которых «никто не принимает» (по вполне понятным мне причинам), которые уходят в подвалы и делают там ерунду.
– Непонятые гении, подпольщики?
– Да, представители неких субкультур. Но время борьбы и революций закончилось. Того, с чем боролась, например, Таганка, уже нет. Ты можешь делать в искусстве все, что хочешь. Только делай уже хоть что-нибудь!
– Вас расстраивает, когда ваши спектакли ругают, резко критикуют?
– Конечно. Но я изначально настраивался на то, что меня после института в ближайшие лет десять даже на границу Уральских гор к Москве не подпустят.
– Почему?
– Потому что – молодой режиссер. То, что произошло с Мариинским театром, пригласившим на постановку 22-летнего постановщика, – это в какой-то степени чудо. А рецензий на свои спектакли я почти не читаю уже. Иногда, правда, случается «заплыв», когда я вгрызаюсь в Интернет до самого дна, начиная с популярных изданий и заканчивая комментариями в блогах, которые пишут неудовлетворенные жизнью люди. Но ничего, кроме расстройства, это мне в итоге не приносит.
– Зачем тогда читаете?
– Трудно объяснить. Есть редкие мнения людей, которые мне интересны. А остальные – такое впечатление, что совершенно не понимают, о чем пишут. Кроме того, есть люди двойных стандартов, которые могут на белое сказать, что это черное, а на следующий день сказать ровным счетом наоборот, просто не заметив оттенка. Но ведь чем больше сопротивления, тем интереснее, тем больше меня задевает за живое. Хочется сломать чопорность. Но идейно неподкрепленный эпатаж – это не выход. Пусть лучше уж меня обвинят в консерватизме и статуарности, нежели в эпатаже.
– Вы часто смотрите драматические спектакли?
– Часто, но в основном в Москве. В Петербурге я все время в цейтноте, но на премьеры стараюсь ходить.
– И что вы думаете о состоянии современного русского театра?
– Мне кажется, общего состояния театра нет – есть состояние нескольких режиссеров. Есть имена, которые сами по себе живут и меняются, к чему-то движутся. Но в целом театр они не делают. Особенность России – возводить все в одну идею, загонять в одни рамки, потому что так проще, понятнее. Предсказуемо – и вроде как намек на порядок. Но это не уборка, а равномерное распределение грязи по полу, чтобы ее не было видно.
– А хотелось бы, чтобы зритель научился адекватно и жадно воспринимать очень разные вещи, течения, стили, направления?
– Знаете, достаточно людей ходят на новые спектакли, читают новые книги, смотрят новое кино. Те же зрители, которые сегодня смотрят спектакль Андрея Могучего, завтра идут на мою премьеру в Мариинку. Но иногда мне становится стыдно за русскую публику, когда, скажем, финская национальная опера привозит свои качественные, талантливые, аккуратные, истинно европейские спектакли на фестиваль «Звезды белых ночей», а залы неполные.
– Наверное, поклонники Могучего пришли бы на финскую оперу с удовольствием.
– Да, но этого все равно недостаточно, потому что на Малой сцене Александринки, где Могучий выпустил последнюю премьеру, мест в сотни раз меньше, чем в зале Мариинки.
– Наверное, имеет смысл открыть в Мариинском театре Малую сцену?
– Валерий Гергиев и так очень круто все делает. Он молодец, и Мариинский – единственный театр в стране, в котором идут произведения, одним своим названием отпугивающие 90 процентов населения России, не говоря уже про их интеллектуальную и информационно-художественную насыщенность. Гергиев – человек, который не боится взять редкое произведение или никому не известного молодого режиссера. Он абсолютно свободен в своем выборе.
– Возможно, в этом все и дело? Театрам и публике в России сегодня не хватает внутренней свободы?
– Пожалуй. Надо стремиться жить и работать в мировом художественном контексте. Когда-нибудь у нас так и будет. А пока в Европе Россию называют «остаток мира» – обидно. Можно, конечно, быть и «остатком», но таким, про который в детстве говорили нам бабушки: «остатки сладки». Ведь в последней ложке каши на тарелке – «самая сила».
ФОТО Дмитрия СОКОЛОВА
